РФ – Республика Феодалов


РФ – Республика Феодалов?

Если выбрать одно слово, которым сегодня характеризуют путинскую Россию писатели и политики, журналисты и бизнесмены, активисты путинского молодежного движения «Наши» и лидеры оппозиции, интеллектуалы и правозащитники, то этим словом будет Средневековье. С середины 2000-х гг. сравнение путинской России со Средневековьем прочно вошло в обиход в политическом дискурсе, в литературе и в повседневной речи.

Политические события описываются журналистами с помощью средневековых понятий и метафор. Например, отставка Юрия Лужкова с поста мэра Москвы комментировалась так:

«Сдается, что ушедший в отставку Юрий Михайлович Лужков был великим мастером феодальных интриг, настолько успешным, что, как какой-нибудь герцог Бургундский, не на шутку встревожил верховную власть. Однако снятие крупнейшего феодального барона – в целом шаг положительный(…) [1]»

Многочисленные интернет-форумы с характерными названиями: «Россия феодальное общество. Обсуждаем. Форум» или «Демократии в России нет! Россия – страна феодальная!»[2]свидетельствуют о значимости вопроса о феодальном характере современной России не только для «политического класса», но и для общественных дебатов в целом.

Глубокая убежденность, что Россия уже живет при феодализме, находит свое выражение в призывах одних интеренет-блогеров «не пытаться напрямую разрушить феодализм в России, ибо это приведёт к гражданской войне» [3], тогда как другие утверждают, что «Россию погубит сложившаяся феодальная система» [4]. Согласно анализу социологов и политологов, о нарастающей тенденции отзываться о существующем режиме как о феодализме, критически противопоставляя его демократии, свидетельствуют фокус-группы [5].

Неудивительно, что под влиянием этого «доминирующего» средневекового дискурса иностранные масс-медиа тоже рассуждают о постсоветском настоящем в средневековых категориях, например: «Россия – это феодальное государство» [6].

Повседневная жизнь тоже наполнена готическими аллюзиями. Возьмем, к примеру, вот это объявление о продаже «уникального объекта недвижимости – готического замка» – в деревне Малые Соли Ярославской области. На фотографии – здание, напоминающее православную церковь, из которого торчат несколько остроконечных башен. Оказывается, это бывший православный храм Георгия Победоносца 1909 г. постройки. После революции 1917 г. храм использовался большевиками сначала как клуб, потом, в 1930-е гг. – как склад ядохимикатов, а после войны – как кафе, где много лет справлялись свадьбы жителей деревни.

В 1990-е гг. новый владелец перестроил бывшую церковь под жилой дом, в котором на месте алтаря были воздвигнуты душ и туалет. По словам старожилов, там, где новый русский разбил сад, было кладбище, на котором, в частности, был захоронен первый большевик деревни [7]. В постсоветский период по всей России возникла повальная мода на новодельные «готические замки», строящиеся из подручного материала. Оригинально сочетая мотивы лагерной архитектуры и представления о феодальном замке, почерпнутые из конструктора Лего, они причудливо высятся над жалкими лачугами дачных садоводств, избушками окрестных деревушек, над хрущобами городских окраин. В стране, где, как известно, никогда не было собственной традиции готической архитектуры, они зримо утверждают образ новой готической власти.

А вот целая подборка российской прессы о том, как из-за Средневековья Путин поссорился со своей политической тенью – Медведевым. Путин, принимающий близко к сердцу превратности судьбы восточных диктаторов, отреагировал на сообщение о готовности НАТО ввести войска в Ливию как на попытку нового «крестового похода» [8], по поводу чего «его президент» Медведев счел нужным выразить свое несогласие.

Постсоветская проза и кино пронизаны темами «нового Средневековья». Надо сказать, что писатели почувствовали богатство средневековых метафор для описания российской повседневности гораздо раньше, чем политики и рядовые граждане.

Роман Владимира Сорокина «День опричника» (2006) стал событием в культурной жизни России. Действие романа Сорокина происходит в Москве 2027 г. К этому моменту Россия является сословной монархией, установленной после периода смуты, в котором читатель легко узнает черты эпохи демократических реформ 90-х гг. Отгороженная от мира Великой Русской Стеной, Россия живет за счет продажи нефти, газа и пошлины с транзита китайских товаров в Европу в обстановке постоянного террора и репрессий, творимого опричниками на манер времен Ивана Грозного.

Здесь следует сделать важную оговорку: с точки зрения писателя, Средневековье – вовсе не прогноз о грядущей экономической отсталости России. Напротив, средневековые нравы и обычаи резко контрастируют с воображаемыми сверхтехнологиями будущего. Явно опередив программу модернизации бывшего Президента Медведева, писатель иронически показывает, что идея технологически развитой державы может прекрасно сочетаться со средневековым общественным устройством.

День опричника Комяги, главного героя романа, начинается казнью, вершить которую он спешит на своем мерседесе, к которому привязаны метла и отрезанная собачья голова – атрибуты власти опричников эпохи Ивана Грозного. Сорокин исключительно реалистически описывает, как Комяга с подручными вешает на воротах неугодного боярина, насилует его жену, отправляет малолетних детей в сиротский приют.

Детали средневековых нравов эпохи опричнины органично сочетаются с чертами постсоветского быта. Террор опричнины, по замыслу Сорокина, является единственным «социальным клеем», соединяющим обитателей этого общества будущего. Отношения между опричниками больше всего напоминают отношения между гебистами или членами бандитской группировки, на что постоянно дополнительно указывает постсоветский криминальный сленг, перемежаемый древнерусскими фольклорными выражениями.

Опричнина, эпоха правления Ивана Грозного и его приемников – сына Федора Иоанновича и Бориса Годунова – самый популярный эпизод русского Средневековья, с которым постоянно сравнивается российская действительность не только в литературе, но и в кино. Фильм «Царь» Павла Лунгина (2009), обличающий ужасы опричнины, вызвал бурную дискуссию не только среди киноведов, но и в кругах историков и церковников.

Другой, недавно вышедший фильм «Борис Годунов» Владимира Мирзоева (2011) помещает действие одноименной драмы Пушкина в современную обстановку: летописец пишет свое сказанье на «MacBook», бояре разъезжают по Москве на мерседесах, дьяк зачитывает приказы Бориса Годунова по телевизору, стрельцы читают указы со смартфона и т.д. Критики объясняют успех этого фильма, который не выглядит новаторством после «Romeo + Juliet » (Baz Luhrmann, 1996), тем, что средневековые реалии вызывают у зрителя исключительное чувство достоверности, аутентичности происходящего [9].

Следует напомнить читателю, в чем состояли особенности опричнины как формы правления. Опричнина – это первый в русской истории опыт систематического государственного террора, возведенного в главный принцип внутренней политики. Важной особенностью опричнины, длившейся с 1565 и до смерти Ивана в 1584 г., следует признать то, что Иван Грозный ввел террор, опираясь на «народные массы».

Напуганный изменой своего близкого друга, князя Курбского, Иван удалился в монастырь и сообщил народу о том, что он отрекается от царства из-за «гнева» на бояр, которые против него злоумышляют и плетут заговоры. Толпы москвичей потребовали, чтобы бояре вернули царя. Возвратившись на царство, Иван IV издал указ, которым объявил об учреждении «опричнины» – «особого» двора с особой территорией, войском, финансами и управлением, с правом казнить изменников, налагать на них опалу, лишать имущества [10].

Опричники, подвластные суду только самого царя, который сознательно превращал их в безнаказанных палачей, составляли тайную личную полицию Грозного и его охрану, и непосредственно осуществляли все кровавые деяния царствования Ивана. Захват имущества казненных был главным источником обогащения опричников. Полное бесправие перед царем и опричниками, отсутствие закона и норм, которые защищали бы от произвола – таковы главные черты опричнины. Итогом царствия Ивана Грозного стало запустение земель и последовавшая смута, которая продолжалась вплоть до воцарения династии Романовых в 1613 г.

Причины, по которым опричнина отодвинула на второй план и Киевскую Русь, и татаро-монгольское иго, лишь отчасти можно объяснить популярностью образа Ивана Грозного при советской власти. Действительно, культ Ивана Грозного насаждался в советскую эпоху [11], поскольку Сталин видел в нем своего великого предшественника. Опричнина представлялась как традиция «русского народовластия», этакая особая форма «социального контракта» царя с народом против богатых, как ее описывал, например, литературный идеолог сталинизма, «красный граф» Алексей Толстой[12].

Среди писателей и режиссеров, посвятивших свои произведения эпохе правления Грозного, достаточно назвать Михаила Булгакова, Сергея Эйзенштейна и Леонида Гайдая, чтобы дать представление о влиянии образа этой эпохи на формирование массовых представлений об истории. Но, конечно, самой по себе этой советской традиции было бы недостаточно для того, чтобы стать излюбленной метафорой для путинизма.

Успех опричнины как метафоры был вызван неопровержимыми чертами сходства, которое не позволило читателям счесть образ средневекового будущего управляемой опричниками России болезненной галлюцинацией эксцентричных постмодернистов – писателей и режиссеров. Владимир Сорокин в интервью так определил социально-политический смысл образа опричнины:

«Наш нынешний строй я бы назвал просвещённым феодализмом. Феодальное сознание в России не изжито, власть нынешняя этим активно пользуется. Иван Грозный выстроил пирамиду российской власти, она стоит до сих пор. В советское время на ней написали: “Наша цель – коммунизм!”, — сейчас её облицовывают высокотехнологичными материалами. Но сердцевина всё та же: президент ощущает себя государем, губернатор – феодалом, силовик – опричником, гражданин — холопом [13]».

Важнейшая особенность российской современности, делающая опричнину ее метафорой по преимуществу – это государственный произвол и насилие, возведенные в принципы правления. Рейдерский захват собственности, санкционируемый государственной властью, когда тот, чье имущество захватывается, оказывается в тюрьме или под следствием, как это произошло с Михаилом Ходорковским, но как случалось многократно и до и после него, действительно болезненно напоминает методы, которыми опричники расправлялись с тем, на кого, в силу монаршего каприза, падал царский гнев, или чьи имуществом они хотели завладеть.

Нужно ли пояснять, что всесильные «силовики» из ФСБ и полиции навязчиво напоминают опричников? Отсутствие закона и права, точечный политический террор, направленный против тех, кто формирует общественное мнение – журналистов, общественных деятелей, политических противников – другая черта, позволяющая говорить об их сходстве.

Именно произвол – «беспредел», как говорят на современном русском, понятие, к которому мы еще не раз вернемся – не только бессилие закона, но отсутствие любых правил или даже неписанных норм, выполняя которые, член постсоветского общества мог бы гарантировать себя от того, чтобы стать жертвой государственного насилия – вот что делает образ опричнины столь суггестивным и достоверным для описания российской повседневности.

Бесправие населения, право сильного как единственная и главная норма права, упадок культуры и государственности – другие черты, благодаря которым образ опричнины в частности и Средневековья в целом становятся полезными орудиями для осмысления российской современности. Выдающийся писатель Виктор Пелевин устами своей героини – лисы-оборотня из романа «Священная книга оборотня» (2004) – иронически подчеркивает эстетические различия, в силу которых, например, императорская Россия не может быть использована современной российской властью в качестве культурного символа для создания достоверного образа российской современности, а период Средневековья, напротив, может:

«Я давно заметила одну китчеватую тенденцию российской власти: она постоянно норовила совпасть с величественной тенью имперской истории и культуры, как бы выписать себе дворянскую грамоту, удостоверяющую происхождение от благородных корней – несмотря на то, что общего с прежней Россией у нее было столько же, сколько у каких-нибудь лангобардов, пасших коз среди руин Форума, с династией Флавиев. (…) Наверное, дело было в неверном выборе эпохи для референций. Следовало обращаться не к имперским орлам, а к феодальным летописям. Там легче было бы найти маячки: Борис Большое гнездо, Владимир Красная Корочка…[14]»

Одичание власти, примитивизация постсоветского общества, отношения в котором все больше напоминают племенную организацию раннего Средневековья – еще один важный аспект популярности образа Средневековья.

В нашумевшем романе-дистопии «ЖД » (2006) Дмитрия Быкова, Россия будущего предстает охваченной перманентной войной между двумя пришлыми племенами – хазарами и варягами. Оба эти патронима известны из хроник: борьба древнерусских племен с варягами и хазарами, их примордиальными врагами – первое, с чем знакомится ученик начальной школы в курсе русской истории. «Как ныне сбирается вещий Олег // Отмстить неразумным хазарам», – заучивают дети на уроках русской литературы.

Образ варягов еще более культурно и политически насыщен: с варягами связана так называемая «норманнская (или варяжская) теория» происхождения русского государства [15], согласно которой русичи не могли сами одолеть смуту и произвол на своих землях и призвали, по свидетельству «Повести временных лет», варяжских князей Синеуса, Трувора и Рюрика: «придете владеть и княжить нами». При этом летописец сообщает, что Рюрик не сразу решился откликнуться на их зов «едва избрашась, боясь звериного их обличья и нрава». До сих пор остающаяся болезненно-полемической темой для русского национального сознания, норманнская теория с XIX века рассматривалась как исторический аргумент, ставящий под сомнение способность русских создать собственную государственность, уважать и поддерживать порядок.

Итак, в дистопии Быкова племена хазаров и варягов ведут войну за русские земли, подчиняя себе коренное, исконно русское население, которое терпеливо сносит их набеги и вовсе не сопротивляется захватчикам, а только сочиняет сказки и телепатически общается друг с другом. В романе Быкова детали современного политического пейзажа и социальные практики постсоветского общества органически сочетаются с нравами и примитивной военно-племенной организацией раннего Средневековья, позволяя читателям узнавать в нем постсоветскую действительность.

Распространённость средневековых понятий и аллюзий свидетельствует о серьезных переменах, происходящих в России. Они указывают на изменения в представлениях о границах личной свободы, об изменении отношения к человеку в постсоветском обществе.

Ибо самым распространенным из средневековых понятий в современном русском является слово «холоп». Холоп – социальный термин, который восходит к «Русской правде». Согласно этому своду законов, датируемому X веком н.э., холоп был бесправен, как вещь: его можно было продать, купить, избить, а убийство холопа не являлось преступлением. Понятно, что у холопа не могло быть ни имущества, ни чувства чести, ни чувства собственного достоинства, поэтому это слово до сих пор считается оскорбительным и ругательным. И тем не менее, именно оно прямо на наших глазах превращается в синоним слов «народ» или «граждане».

«Расступись, холопы, барин едет!», «Кто мы, холопы или налогоплательщики?», «Паны дерутся, у холопов чубы трещат», «генетические холопы» – такими комментариями относительно самых разнообразных событий внутриполитической жизни или бытовых сцен полон Интернет. Теме российского холопства посвящены форумы, блоги, потешные конституции, высмеивающие бесправие граждан.

Об укорененности средневековых сословных терминов позволяет весьма наглядно судить беседа Путина с «представителями творческой интеллигенции», а конкретно с музыкантом Юрием Шевчуком, который, обращаясь к Путину, использовал другое понятие для обозначения крепостных крестьян – «тягловый народ» – и констатировал, что в России уже де факто существуют и бояре и «тягловое сословие»:

«… то, что сейчас творится в стране, – это сословная страна, тысячелетняя. Есть князья и бояре с мигалками, есть тягловый народ. Пропасть огромная. Вы все это знаете.(…) С другой стороны, единственный выход – чтобы все были равны перед законом: и бояре, и тягловый народ [16]»

Важно не просто то, что одна часть общества стала примерять на себя – пусть пока иронически, с обидой и чувством протеста – отребья холопства. Важно то, что есть и другая часть населения, которая с удовольствием видит себя «барами», перспективными владельцами «холопьев». О том, насколько прижились эти представления, лучше всего свидетельствуют слова из недавнего интервью верного служителя путинской музы, режиссера Никиты Михалкова:

«А пусть мне в лицо кто-нибудь скажет из тех, кто за глаза негатив пишет, что плохого я ему сделал? Барин. Что такое барин? Человек, который вкладывает в слово «барин» отрицательный смысл, он по сути своей холоп, раб [17]»

Здесь стоит пояснить, что в отличие от слова «господин», ставшего, как французское слово Monsieur, формой уважительного обращения, слово «барин» существует в русском языке только постольку, поскольку существует оппозиция барина и слуги, барина и холопа: во французском его аналогом было бы слово Seigneur.

Слова «барин» и «боярин» –- не единственные самоназвания, нравящееся правящему классу российской «суверенной демократии». Чиновники, например, с удовольствием пользуются понятием «люди государевы» [18]. Тем самым они одновременно и «выписывают себе дворянскую грамоту», и заискивают перед «государем», но также ускользают от ответственности за непопулярные решения, как это произошло, например, когда при строительстве башни Газпрома в Петербурге была уничтожена древняя крепость Ниеншанц, а чиновники оправдывались, говоря, что они «люди государевы» и своего мнения у них быть не может. «Государевым человеком» можно назвать губернатора, например, губернатора Алтайского края Евдокимова, убитого в 2005 г. в ходе конфликтов с местным законодательным собранием:

«Когда убили Цветкова, губернатора Магаданской области, – это был один период, а сейчас наступил другой. Теперь это люди государевы, и Путин это демонстрирует» [19].

«Государем» остается, конечно, Путин – не важно, в какой должности – президента, премьер-министра или снова президента [20].

Но дело, конечно, не в словах и не просто в названиях. Налицо целый ряд вполне впечатляющих социальных и политических симптомов, которые активно обсуждаются экспертами и общественными деятелями. По данным политологов, Россией правит 50 семей: «Это семьи чиновников администрации Путина, друзей Путина, чиновников президентской администрации и некоторых бизнесменов [21]». Лидер оппозиции Алексей Навальный, уже ожидающий исполнения приговора, считает, что в России происходит формирование феодального режима, когда «госкомпании превращаются в личную собственность чиновников (через назначения на руководящие посты) их детей».

«В путинской России система взяток и кумовства практически находится на средневековом уровне, проникая во все аспекты жизни. За шесть лет президентства Владимира Путина Россия претерпела неявную, но резкую эволюцию – от обычного авторитаризма до того, что можно описать как современный феодализм [22]», –характеризовала ситуацию газета Newsweek еще в 2006 г.

Надо сказать, что за последние годы эти процессы только усугубились. И дело не ограничивается просто должностями. В хронике происшествий все чаще звучит тема сословных конфликтов между ФСБ, армией и полицией из-за нарушения их привилегий и торга за ресурсы, «предоставляемые президентом под жестким силовым контролем» [23]. В этом смысле в высшей степени показательны постоянно возникающие в последнее время судебные иски, в которых полиция пытается доказать, что она является «особой социальной группой». Так, например, художникам из группы «Война» было предъявлено обвинение по статье «Хулиганство по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы»: в качестве социальной группы в судебном обвинении фигурировали сотрудники милиции [24].

Проблема сословного неравенства особенно часто возникает в связи с произволом дорожной полиции, перед которой рядовой житель России, не обладающий «непроверяхой», а именно документом, фиксирующим его иммунитет по отношению как к полиции, так и к другим органам правопорядка, чувствует себя столь же незащищенным, как земский чувствовал себя перед опричниками:

«Например, сотрудник ППС после 12-часовой смены возвращается домой. Во время исполнения своих обязанностей он штрафовал, проверял документы, досматривал машины. Но после того, как сдал свою смену, то есть, стал простым гражданином, его «полномочия» остались при нем. Если он попадет в аварию по дороге домой, то, позвонив по одному номеру, сможет избежать последствий, потому что он – «в структуре». То же самое произойдет и с чиновниками, и с крупными бизнесменами. Это сословное деление по профессиональной принадлежности, в котором определенные права закреплены за тем или иным сословием» [25].

Читателю будет интересно узнать, что «Новорусское Средневековье» – это не просто эстетический выбор, а идеология, у которой есть политические приверженцы. Они с удовольствием и безо всякой иронии примеряют на российское будущее «категории средневековой культуры [26]». Возможно, в этом заключается еще одна причина, по которой Средневековье привлекает столь большое внимание российской общественности. Ультраправые националисты и евразийцы, идеологи Кремля прославляют правление Ивана Грозного и Сталина за то, что они лучше других сумели воплотить в жизнь «исконно русскую традицию монархического авторитаризма [27]».

Они утверждают, что «подчинение – удел толпы», и призывают вернуть жесткую сословную иерархию. Особенно замечательно, что проект о превращении граждан в лично зависимых обсуждался на канале государственной телекомпании, существующей на деньги налогоплательщиков. Телезрителей убеждали в том, что переход к сословному обществу – их неизбежное будущее, с наступлением которого им придется смириться. В 2010 году это обсуждение не вызвало со стороны телезрителей никакого протеста – и такое отсутствие реакции общества было совершенно обычным все последние 11 лет правления Путина до самого недавнего времени.

Здесь следует напомнить читателю, что восхищаться русским Средневековьем еще труднее, чем западноевропейским. Если в странах Западной Европы личная зависимость крестьян была полностью отменена уже в ХIII веке, а города, населенные свободными буржуа, давали возможность освободиться и раньше (всякий, кто пробыл год и день в городе, становился лично свободным человеком), закрепощение крестьян в России не только не было отменено в позднем Средневековье, но, напротив, усилилось как раз в период правления Ивана Грозного.

С отмены Юрьева дня в 1581 г. крестьяне превратились в полную собственность помещика, получившего неограниченное право мучить, грабить, насиловать. Крепостничество в России представляло собой печальное исключение не только из-за особых зверств помещиков, но и из-за его беспрецедентно длительной истории. Продажа соотечественников с молотка была отменена только в 1861 г., значительно позже всех других стран Восточной Европы. А до 1861 г., например, на Сенной площади в Петербурге, можно было порознь продать мать и ребенка.

Безусловно, образ Средневековья в воображении современных россиян крайне непоследователен и неоднороден – это причудливая амальгама, сплав разнородных представлений о еще более разнородных исторических явлениях – русском и западноевропейском Средневековье. Критика Средневековья гуманистами и просветителями, равно как и романтический образ западноевропейского и русского Средневековья, восходящий к традиции романтизма, овеянный героизацией фольклора – их неотъемлемая часть.

Сказанное вовсе не означает, что все россияне, использующие сегодня средневековые понятия, читали «Историю Франции» Мишле или «Гения христианства» Шатобриана. Но не подлежит сомнению, что эта европейская традиция, неотъемлемая часть русской «ученой культуры», оказала большое влияние на формирование сегодняшних представлений. (И хотя понятно, что Средневековье с легкой руки Флавио Бьондо обозначает преимущественно исторический период, а феодализм – соответствующий ему общественный и экономический порядок, эти понятия часто употребляются как синонимы).

Что такое российские «постсоветское Средневековье эпохи постмодерна»? Действительно ли «в России наступает феодализм», и она «скатывается в Средневековье»? Вправду ли в ней «время истории потекло вспять»? Действительно ли российское общество воспроизводит феодальный средневековый уклад? Или складывающаяся социальная структура не может быть осмыслена и адекватно описана в терминах Средневековья и феодализма?

About "АлМаС"

АлМаС
Примітка | Цей запис був оприлюднений у Аналитика, Россия, правда і позначений , . Додати в закладки постійне посилання.

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s